Неточные совпадения
«Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой
лестнице; муж
мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется.
Моих людей и горничных не будет в доме: я им всем раздала билеты, также и людям княгини. Я жду тебя; приходи непременно».
— Слушай, Разумихин, — заговорил Раскольников, — я тебе хочу сказать прямо: я сейчас у мертвого был, один чиновник умер… я там все
мои деньги отдал… и, кроме того, меня целовало сейчас одно существо, которое, если б я и убил кого-нибудь, тоже бы… одним словом, я там видел еще другое одно существо…. с огненным пером… а впрочем, я завираюсь; я очень слаб, поддержи меня… сейчас ведь и
лестница…
Они стали взбираться на
лестницу, и у Разумихина мелькнула мысль, что Зосимов-то, может быть, прав. «Эх! Расстроил я его
моей болтовней!» — пробормотал он про себя. Вдруг, подходя к двери, они услышали в комнате голоса.
— А то, что если вы еще раз… осмелитесь упомянуть хоть одно слово… о
моей матери… то я вас с
лестницы кувырком спущу!
«Четыре месяца! Еще четыре месяца принуждений, свиданий тайком, подозрительных лиц, улыбок! — думал Обломов, поднимаясь на
лестницу к Ильинским. — Боже
мой! когда это кончится? А Ольга будет торопить: сегодня, завтра. Она так настойчива, непреклонна! Ее трудно убедить…»
Теперь дворец начальника
С балконом, с башней, с
лестницей,
Ковром богатым устланной,
Весь стал передо мной.
На окна поглядела я:
Завешаны. «В котором-то
Твоя опочиваленка?
Ты сладко ль спишь, желанный
мой,
Какие видишь сны?..»
Сторонкой, не по коврику,
Прокралась я в швейцарскую.
На
лестнице встретился мне один чужестранец,
мой друг.
— Нет,
моя Анюта, я пойду с тобою… — и, не дожидаясь ее ответа, вошел в ворота и прямо пошел на
лестницу в избу, Анюта мне кричала вслед: — Постой, барин, постой.
— Посмотрим, к какому разряду млекопитающих принадлежит сия особа, — говорил на следующий день Аркадию Базаров, поднимаясь вместе с ним по
лестнице гостиницы, в которой остановилась Одинцова. — Чувствует
мой нос, что тут что-то неладно.
Швабрин остановился на
лестнице. «Государь! — сказал он. — Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене
моей».
Долго мне будут сниться широкие сени, с прекрасной «картинкой», крыльцо с виноградными лозами, длинный стол с собеседниками со всех концов мира, с гримасами Ричарда; долго будет чудиться и «yes», и беготня Алисы по
лестницам, и крикун-англичанин, и
мое окно, у которого я любил работать, глядя на серые уступы и зеленые скаты Столовой горы и Чертова пика. Особенно еще как вспомнишь, что впереди море, море и море!
— Что за
лестница! — шептал про себя кузнец, — жаль ногами топтать. Экие украшения? Вот, говорят, лгут сказки! кой черт лгут! боже ты
мой, что за перила! какая работа! тут одного железа рублей на пятьдесят пошло!
— Боже
мой, Наташа! — закричал он не своим голосом и побежал с
лестницы, бросился на улицу и поскакал на извозчике к Знаменью, в переулок, вбежал в дом, в третий этаж. — Две недели не был, две недели — это вечность! Что она?
Я прошел к Малому театру и, продрогший, промочив ноги и нанюхавшись запаха клоаки, вылез по мокрой
лестнице. Надел шубу, которая меня не могла согреть, и направился в редакцию, где сделал описание работ и припомнил
мое старое путешествие в клоаку.
Я как-то шел по Неглинной и против Государственного банка увидал посреди улицы деревянный барак, обнесенный забором, вошел в него, встретил инженера, производившего работы, — оказалось, что он меня знал и на
мою просьбу осмотреть работы изъявил согласие. Посредине барака зияло узкое отверстие, из которого торчал конец
лестницы.
Вся дворня провожала меня по
лестнице со слезами, бросаясь целовать меня,
мои руки, — я заживо присутствовал при своем выносе; полицмейстер хмурился и торопил.
До семи лет было приказано водить меня за руку по внутренней
лестнице, которая была несколько крута; до одиннадцати меня
мыла в корыте Вера Артамоновна; стало, очень последовательно — за мной, студентом, посылали слугу и до двадцати одного года мне не позволялось возвращаться домой после половины одиннадцатого.
«Вот оно», — думал я и опускался, скользя на руках по поручням
лестницы. Двери в залу отворяются с шумом, играет музыка, транспарант с
моим вензелем горит, дворовые мальчики, одетые турками, подают мне конфекты, потом кукольная комедия или комнатный фейерверк. Кало в поту, суетится, все сам приводит в движение и не меньше меня в восторге.
На трех докладах (о книге Шпенглера, о магии и
мой доклад о теософии) было такое необычайное скопление народа, что стояла толпа на улице, была запружена
лестница, и я с трудом проник в помещение и должен был объяснить, что я председатель.
— Пришли же, не забудь, трудниц-то. Да пораньше бы приходили… Дресвы на мытье полов у меня, кажись, мало, с собой бы захватили. Да окошки еще надо
помыть,
лестницы… Матушка Аркадия все им укажет… Прощай, мать Таисея. Спаси тебя Христос, Царь Небесный!..
О нем я узнал в нашем отеле, на
лестнице, возвращаясь откуда-то.
Мой сосед, француз-адвокат, очень умный и начитанный малый, который с нами и обедал за табльдотом, — остановил меня и сообщил...
Мы поднялись на четвертый этаж по темной и крутой
лестнице, освещая дорогу спичками. Спутник
мой быстро позвонил. Нам открыл дверь молодой смуглый мужчина с черною бородкою, в одной жилетке.
И на этот раз это опять доставило удовлетворение; трусость
моя прошла настолько, что еще раза два я бесстрашно выходил наружу уже один, без Гандыла, и опять колотил на
лестнице воображаемого вора, упиваясь своеобразным ощущением своей храбрости.
Мне было бы тяжело отказаться от того воображаемого существа, которого я сначала боялся, а потом положительно «чувствовал», при странном лунном сиянии, между
моей палкой и ступенькой
лестницы.
Князь и Дарзан уже спустились с
лестницы, не обращая ни малейшего внимания на
мой зов и крики.
— Кабы умер — так и слава бы Богу! — бросила она мне с
лестницы и ушла. Это она сказала так про князя Сергея Петровича, а тот в то время лежал в горячке и беспамятстве. «Вечная история! Какая вечная история?» — с вызовом подумал я, и вот мне вдруг захотелось непременно рассказать им хоть часть вчерашних
моих впечатлений от его ночной исповеди, да и самую исповедь. «Они что-то о нем теперь думают дурное — так пусть же узнают все!» — пролетело в
моей голове.
— Par ici, monsieur, c'est par ici! [Сюда, сударь, вот сюда! (франц.)] — восклицала она изо всех сил, уцепившись за
мою шубу своими длинными костлявыми пальцами, а другой рукой указывая мне налево по коридору куда-то, куда я вовсе не хотел идти. Я вырвался и побежал к выходным дверям на
лестницу.
Я взбежал на
лестницу и — на
лестнице, перед дверью, весь
мой страх пропал. «Ну пускай, — думал я, — поскорей бы только!» Кухарка отворила и с гнусной своей флегмой прогнусила, что Татьяны Павловны нет. «А нет ли другого кого, не ждет ли кто Татьяну Павловну?» — хотел было я спросить, но не спросил: «лучше сам увижу», и, пробормотав кухарке, что я подожду, сбросил шубу и отворил дверь…
Крик, однако, тотчас затих, как вдруг отворилась дверь рядом с
моею, от соседок, и одна молодая, как показалось мне, женщина быстро вырвалась и побежала вниз по
лестнице.
Но так как она не уходила и все стояла, то я, схватив шубу и шапку, вышел сам, оставив ее среди комнаты. В комнате же
моей не было никаких писем и бумаг, да я и прежде никогда почти не запирал комнату, уходя. Но я не успел еще дойти до выходной двери, как с
лестницы сбежал за мною, без шляпы и в вицмундире, хозяин
мой, Петр Ипполитович.
Когда я всходил на
лестницу, мне ужасно захотелось застать наших дома одних, без Версилова, чтоб успеть сказать до его прихода что-нибудь доброе матери или милой
моей сестре, которой я в целый месяц не сказал почти ни одного особенного слова.
Но, разглядев две наши отворенные двери, проворно притворила свою, оставив щелку и из нее прислушиваясь на
лестницу до тех пор, пока не замолкли совсем шаги убежавшей вниз Оли. Я вернулся к
моему окну. Все затихло. Случай пустой, а может быть, и смешной, и я перестал об нем думать.
— Эти
лестницы… — мямлил Версилов, растягивая слова, видимо чтоб сказать что-нибудь и видимо боясь, чтоб я не сказал чего-нибудь, — эти
лестницы — я отвык, а у тебя третий этаж, а впрочем, я теперь найду дорогу… Не беспокойся,
мой милый, еще простудишься.
Вскочила это она, кричит благим матом, дрожит: „Пустите, пустите!“ Бросилась к дверям, двери держат, она вопит; тут подскочила давешняя, что приходила к нам, ударила
мою Олю два раза в щеку и вытолкнула в дверь: „Не стоишь, говорит, ты, шкура, в благородном доме быть!“ А другая кричит ей на
лестницу: „Ты сама к нам приходила проситься, благо есть нечего, а мы на такую харю и глядеть-то не стали!“ Всю ночь эту она в лихорадке пролежала, бредила, а наутро глаза сверкают у ней, встанет, ходит: „В суд, говорит, на нее, в суд!“ Я молчу: ну что, думаю, тут в суде возьмешь, чем докажешь?
Великолепное крыльцо с фонарями, вазами и статуями и еще великолепнейшая
лестница, посередине устланная коврами, обставленная оранжерейными деревьями и цветами, превзошли
мои ожидания, и я из дворца английского лорда перелетел в очарованный замок Шехеразады.
Подниматься в нее нужно было по черной, плитяной
лестнице, всегда залитой брызгами зловонных
помой и местами закопченной теплящимися здесь по зимним вечерам ночниками.
— Друг
мой, успокойся! — сказала умирающая от избытка жизни Негрова, но Дмитрий Яковлевич давно уже сбежал с
лестницы; сойдя в сад, он пустился бежать по липовой аллее, вышел вон из сада, прошел село и упал на дороге, лишенный сил, близкий к удару. Тут только вспомнил он, что письмо осталось в руках Глафиры Львовны. Что делать? — Он рвал свои волосы, как рассерженный зверь, и катался по траве.
Совершить прием Сусанны Николаевны в ложу между
моими кузьмищевскими масонами положено было в половине филипповского поста, и посвящение это произошло гораздо торжественнее, чем предполагалось. Часов в десять вечера в одну из суббот Сусанна Николаевна должна была доехать на лошади, заложенной в одиночку, вместе с своим поручителем Сверстовым до церкви, отстоящей от дому, по крайней мере, в полуверсте. Однако, сойдя с
лестницы, Сусанна Николаевна объявила решительным голосом, что она желает идти пешком.
Пошли в дом;
лестница отличная, светлая; в комнатах — благолепие. Сначала мне любопытно было взглянуть, каков-то покажется Осип Иванович среди всей этой роскоши, но я тотчас же убедился, что для
моего любопытства нет ни малейшего повода: до такой степени он освоился со своею новою обстановкой.
На
моих памятях дело было, как он с блендочкой [Блендой называется рудничная лампа, какую рабочие прикрепляют к поясу; стремянка — деревянная
лестница, по которой спускаются в шахты.
Лестница долго скрипела. Поднимался кто-то солидный, большого веса человек. Я в это время уже сидел за письменным столом, стараясь, чтобы двадцатичетырехлетняя
моя живость не выскакивала по возможности из профессиональной оболочки эскулапа. Правая
моя рука лежала на стетоскопе, как на револьвере.
— Помню; вы сидели и писали. Слушайте, — вскипел вдруг Шатов, исступленно подступая к нему, но говоря по-прежнему шепотом, — вы сейчас мне сделали знак рукой, когда схватили
мою руку. Но знайте, я могу наплевать на все эти знаки! Я не признаю… не хочу… Я могу вас спустить сейчас с
лестницы, знаете вы это?
— Таков
мой жребий. Я расскажу о том подлом рабе, о том вонючем и развратном лакее, который первый взмостится на
лестницу с ножницами в руках и раздерет божественный лик великого идеала, во имя равенства, зависти и… пищеварения. Пусть прогремит
мое проклятие, и тогда, тогда…
— Скорей, Marie, скорей… это всё пустяки и — как ты измокла! Тише, тут подыматься, — как жаль, что нет огня, —
лестница крутая, держись крепче, крепче, ну вот и
моя каморка. Извини, я без огня… Сейчас!
Конечно, я ни минуты не колебался и через полчаса уже распоряжался в предоставленных мне двух комнатах. Зато можете себе представить, как взыграло
мое сердце, когда, через несколько минут после этого, выйдя на площадку
лестницы, я услышал родные звуки...
Стучалась хозяйка. Кто-то добрый человек проходил по
лестнице и слышал
мои стоны. Хозяйка прибежала испуганная — ей представилось, что от нечего делать я произвожу опыты самоубийства, — и, разумеется, очень обрадовалась, как узнала, что весь переполох произошел оттого, что мне приснилась свинья.
Можете, стало быть, представить себе
мое положение, когда я, по выходе из заведения, должен был затесаться куда-то в четвертый этаж, где вороны чуть не на самой
лестнице гнезда вьют!
Я пошел его проводить. На площадке
лестницы — жили мы на шестом этаже — вдруг мы нечаянно разговорились. Я обыкновенно страшно всех стеснялся, поэтому всегда казался, должно быть, гораздо серее, чем был взаправду. А тут вино смыло обычную
мою стесненность. Мы много и хорошо говорили, — о поэзии, о душевных своих переживаниях, о путях жизни. Он со смеющимся удивлением слушал меня...
— Гм… Это уже не так хорошо… Имеете ли вы в своем доме широкую
лестницу, высокий потолок, большую комнату, широкие двери и очень крепкий пол? Потому что
мой Томми имеет высоту три аршина и четыре вершка, а в длину четыре аршин. Кроме того, он весит сто двенадцать пудов.
Так укреплял себя герой
мой житейской моралью; но таившееся в глубине души сознание ясно говорило ему, что все это мелко и беспрестанно разбивается перед правдой Белавина. Как бы то ни было, он решился заставить его взять деньги назад и распорядиться ими, как желает, если принял в этом деле такое участие. С такого рода придуманной фразой он пошел отыскивать приятеля и нашел его уже сходящим с
лестницы.